АНИСФЕЛЬД, Борис Израилевич

АНИСФЕЛЬД Борис Израилевич, годы жизни (2 (14) октября 1878 (Бельцы Бессарабской губернии) — 4 декабря 1973 (Уотерфорд, США))

С самого рождения удача, как преданный ангел-хранитель, была рядом с ним. Юный, воспаривший в мечтах под звуки волшебных мелодий, он жаждал славы великого скрипача, мечтал покорить мир завораживающей музыкой. С 1895 по 1900 год, с неутолимой жаждой знаний, он погружался в искусство в Одесской рисовальной школе.

Под чутким крылом Г. А. Ладыженского и К. К. Костанди, он взлетел к вершинам мастерства, став одним из самых талантливых выпускников, словно кристально чистый бриллиант, сверкающий в темноте. С 1901 по 1909 год, словно рыба, нашедшая свой дом в глубоком море, он чувствовал себя в своей стихии в стенах петербургской Академии художеств, где путеводными звездами для него стали В. И. Ковалевский, И. Е. Репин и Д. Н. Кардовский.

Первые академические шаги Анисфельда несли на себе отпечаток влияния Кардовского – его дотошность и трепетная точность в передаче увиденного. Лишь в 1910 году, триумфально, будто феникс, восставший из пепла, он получил звание художника, благодаря поддержке Кардовского, В. В. Матэ и других выдающихся деятелей искусства. Ведь "свежий ветер" новых идей в живописи не встретил понимания в закостенелых сердцах академиков.

С 1905 по 1908 год он отдал дань увлечению графикой, хотя его иллюстрации для журналов, таких как "Адская почта", "Жупел" и другие, пылали яркими красками живописи. Обложка первого номера "Жупела" была украшена его зловещей феерией – "Чудовища, танцующие на костях".

Но после 1911 года графические работы Анисфельда затихли, возможно, из-за угасания интереса к символизму. С 1906 по 1910 год его полотна блистали на выставках "Союза русских художников". В 1906 году сам С. П. Дягилев, восхищенный "буйством красок" и безграничной фантазией Анисфельда, выбрал сразу двадцать его работ для выставки "Мира искусства".

В том же году он участвовал в Выставке русского искусства в парижском Осеннем салоне и стал единственным из семи русских художников, удостоившимся членства в Салоне, что давало ему право ежегодно выставлять свои работы без строгого конкурсного отбора.

В 1908 году Анисфельд, будто комета, стремительно ворвался в венский Сецессион, став частью восхитительного созвездия талантов. Третьяковская галерея, очарованная его творением, приобрела натюрморт "Цветы", и слава художника взлетела, словно прекрасный сад весной, привлекая взгляды страждущих красоты коллекционеров.

Театральные двери распахнулись, когда Анисфельд выступил как сценограф в "Свадьбе Зобеиды" Гофмансталя, поставленной Мейерхольдом в театре Комиссаржевской. Там он проявился как неукротимая буря, покоряя восточную экзотику смелыми цветовыми решениями, будто маг, извлекающий из глубин шкатулки горы драгоценностей.

Он смело ввел занавес-полог, ставший его визитной карточкой, словно таинственная печать, передающаяся из постановки в постановку. В 1908 году Дягилев пригласил его в "Русский балет", где Анисфельд сначала выступал в роли ассистента, воплощая замыслы Бакста, Бенуа и Головина.

Но скоро его гений расцвел в полную силу, когда он самостоятельно создал декорации к "Подводному царству" Римского-Корсакова, "Жизели" (основываясь на эскизах Бенуа), "Исламею" Балакирева и множеству других зрелищ, озаривших европейские сцены. Анисфельд, словно волшебник с кистью, превращал сценическое действие в "чисто музыкальное" зрелище, в поток беспредметной красоты, где каждый мазок кисти вызывал бурю чувств.

Словно гениальный танцор, художник отвергал оковы рутины, позволяя сочной, пульсирующей краске править над однообразием линий. "Шехеразада" Бакста, переосмысленная Анисфельдом в декоративном великолепии, пронеслась по художественным залам, словно "удар грома".

Театр стал для него ареной, где он, подобно страдающему Гамлету, изливал душу в цвете, стремясь к мимолетной гармонии оттенков. "Восточная легенда" (1905) и "Волшебное озеро" (1914) – яркие примеры его метафорического языка, а "Цветы и фрукты" (1914) – импрессионистический пир, где краски кружились в вальсе, "как рой светлячков".

Обрушившаяся Первая мировая война разорвала нити, связывавшие его с Дягилевым и Фокиным, как шторм рвет хрупкие паруса. Возвращение к живописи было подобно возвращению домой, в тихую гавань, где он, вдохновленный Гогеном, создал свой библейский цикл – гимн цвету и жизни. Натюрморты и портреты, в особенности автопортрет с подсолнухом и кошкой, стали зеркалом его души, отражая всю гамму чувств. Мечта монументальной росписи ждала своего часа на вилле Каменного острова.

Революционный ветер перемен заставил Анисфельда устремиться в Америку, где его "Прелюды" ждал оглушительный успех. В 1917 году, через Сибирь и Дальний Восток, он отправился в Японию, а затем, в 1918-м, нашел новый дом и приют в Нью-Йорке. Бруклинский музей распахнул свои двери для его первой персональной выставки, представлявшей 200 работ, привезенных из глубин России – словно звезды сошлись!

Выставка путешествовала по двадцати городам, одаривая его долгожданной славой. Грабарь, в 1924 году, назвал его "звездой первой величины" американского искусства. С 1918 года Анисфельд погрузился в сотрудничество с "Метрополитен-опера", где "Синяя птица" Метерлинка стала его блистательным дебютом. Затем последовали "Снегурочка" Римского-Корсакова и "Мефистофель" Гуно, где Шаляпин властвовал над сердцами зрителей. Премьера "Любви к трем апельсинам" Прокофьева в Чикаго открыла новую страницу в его сотрудничестве с Чикагской оперой в 1921 году.

Но время неумолимо текло, унося художника все дальше от набирающего силу конструктивизма, словно пелена забвения окутывала его творчество. Стремясь угнаться за ветром перемен, Анисфельд пытался вплести элементы конструктивизма в свои полотна, но они, словно хрупкий лед, трескались под напором его устоявшегося, глубоко личного стиля. Эскизы к балету "Турандот", отвергнутые "Метрополитен-опера", стали последним театральным вздохом – финальным поклоном уходящей эпохи.

В 1928 году Анисфельд, оставив подмостки театра, словно ушел в тень, вместе с семьей обрел новый дом в Чикаго. Его талант, словно нежный цветок, продолжал распускаться, сияя в разных уголках мира, через его выставки. Но истинным призванием стала педагогика – до 1957 года он был маяком, освещающим путь ученикам Художественного института. Его преданность делу учеников заслуживает уважения.

Анисфельд с головой ушел в станковую живопись, создавая полотна в стиле декоративно-лирического экспрессионизма, выплескивая всю свою душу в палитру красок. В 1940-е и 1950-е годы он создал свой "евангельский цикл", как будто совершал личное паломничество к своим истокам.

В поздних работах художника по-прежнему царит буйство красок и театральность, воплощенные в занавесах-покрове и сценической композиции, словно отголоски прошлых триумфах. Произведения Анисфельда бережно хранятся в известных музеях и частных коллекциях, даря миру проблески вдохновения и отблески его гения.